Tags: театр Талия

Каждый умирает в одиночку

27 ноября
Театр "Талия" (Гамбург, Германия) на сцене театра Балтийский дом
Зимний театральный фестиваль

Спектакль Люка Персеваля по роману Ханса Фаллады (написан в 1947 году) - это очень немецкая тема. Нацизм, фюрер и коллаборационизм всего немецкого народа до сих пор не дает покоя национальному сознанию и коллективному бессознательному Германии. С другой стороны - и это делает спектакль крайне актуальным в разных странах мира, в том числе и у нас - сюжет немецкого писателя-антифашиста напоминает о том, что коллективный коллаборационизм слагается из множества личных коллаборационизмов. А Сопротивление - из множества личных сопротивлений. Личная трагедия семьи Квангелей (их сын убит во Франции во славу фюрера и Германии) подвигает их к бессмысленному, казалось бы, акту личного сопротивления. Они делают открытку с текстом "Наш сын убит сегодня, вашего убьют завтра" и подбрасывают ее на улице в немецкую толпу. Изготовление открыток становится делом их жизни: внешне они сверхлояльны режиму, внутреннее они борются с ним - всерьез рискуя жизнями. Рядом с Квангелями разворачивается много берлинских жизненных историй. Большинство людей плывет по течению, но есть и такие, что выходят из Партии, уезжают в деревню и там остаются людьми.
В очередной раз можно сказать, что артисты театра Талия играют невероятно ярко. Ода Тормейер (Анна Квангель) поражает с первых минут: ее первые фразы - это безысходное отчание. А ведь это очень тяжело - так начинать роль, без работы с партнерами, фактически без вхождения в роль: отчаяние сразу. Томас Ниехаус (Отто Квангель) - ее полная противоположность: человек, весь ушедший в себя, - вновь перед нами образец глубокой "петербургской игры", внутренней, без каких бы то ни было внешних эффектов. Столь же сдержанно и глубоко играет роль профессионального полицейского и главного коллаборанта Эшериха Андре Шиманский. Он сыщик, его дело ловить преступника - но, поймав Квангеля, он проникается уважением к нему и отвращением к себе. Александра Симона (нацистский сексот Эмиль Баркхаузен), знакомого нам по Алеше Карамазову, мы не сразу узнали: настолько отличается его нынешний персонаж. Даже внешне Симон другой, его манера говорить изменилась: он имитирует заикание, преувеличенные жесты и неуверенность в себе наглого пропойцы выстраивает рисунок его персонажа. Каждый жест отработан, каждый момент просчитан, но все вместе создает впечатление яркой импровизации. Ряд второстепенных ролей играет всего несколько артистов, которые постоянно перевоплощаются: в таких этюдах и оттачивается актерский профессионализм.
Постановка Персеваля поражает минимализмом и глубиной. Ничего лишнего, за счет этого любое решение предельно заострено и подчеркнуто. Это похоже на внутреннюю игру ряда его актеров. В конце второго действия комиссар Эшерих топит в озере ненужного ему больше агента, которого до этого завербовал на всякий случай. На сцене нет ничего, кроме двух актеров, прожектора и края сцены, который превратится в мостки на озере. Но эта голая сцена держит невероятное внимание. Потому что перед нами голая жизнь и голый человек.
Из декораций есть великолепно сделанный задник - то ли стена дома, то ли тюремная стена, то ли изысканная инсталляция. Рядом с ней рассыпаны вещи из разрушенных квартир, будто после бомбардировки (звуки сирен - чуть не единственная музыка спектакля). Кроме этого, на сцене стоит стол, многократно трансформирующийся в совершенно разные предметы - от гильотины до телеги. Задник в спектакле не задействован, стол меняется, как артист. По сути, это единственная декорация спектакля. Пожалуй, на примере стола лучше всего можно объяснить, что Персеваль уже дошел до черты "неслыханной простоты", если не перешел ее. Если "Братья Карамазовы" были очень хорошим спектаклем, то "Каждый умирает в одиночку" - спектакль гениальный. Легко могу понять тех, кто уходил с "Аранхуэса". Не могу понять тех, кто уходил отсюда.
Каждый умирает в одиночку. Photo by Annette Kurz (4)
Финал. Все на столе. Стол - телега, везущая выживших в простую счастливую жизнь. Фото Аннет Курц предоставлено пресс-службой Зимнего театрального фестиваля.

Зимний театральный фестиваль. Мини-анонс 2

Уважаемые господа,

Напоминаю, что начинается вторая неделя Зимнего театрального фестиваля.

26 и 27 ноября венский Бургтеатр (на сцене Театра Ленсовета) показывает пьесу Петера Хандке "Счастливые дни Аранхуэса". Режиссер Люк Бонди. Хандке считается живым классиком австрийской драматургии, Бонди - одним из самых знаменитых европейских режиссеров. К сожалению ни тот, ни другой российскому зрителю не знакомы. Как не знаком и Бургтеатр - один из старейших театров Европы.
В спектакле играет Йенс Харцер, так понравившийся петербуржцам в октябре в роли Ивана Карамазова.

В те же дни, 26 и 27 ноября, Люк Персеваль и театр "Талия" (Гамбург) предлагает петербургскому зрителю (на сцене театра Балтийский дом) спектакль "Каждый умирает в одиночку". Автор - Ханс Фаллада.

28 и 29 ноября блестящий Театр Пикколо (Милан) покажет на сцене МДТ пьесу Эдуардо де Филиппо "Внутренние голоса", режиссер - Тони Сервилло. Все спектакли, которые Театр Пикколо показывал в Петербурге, неизменно производили впечатление шедевров.

Спешите видеть.

Братья Карамазовы

12 октября
Театр Талия (Гамбург) на сцене театра Балтийский дом
фестиваль Балтийский дом

Новый спектакль Люка Персеваля, вновь обратившегося к русской классике, сильно отличается от прошлогоднего "Вишневого сада". Если в прошлом году перед нами был Персеваль-новатор, то в этот раз - Персеваль-традиционалист: он ставит своей задачей не переосмыслить Достоевского, а передать Достоевского близко к тексту в рамках одного театрального вечера.
Инсценировка огромного романа, выполненная Сузанной Майстер и Люком Персевалем, удивляет тонкостью и глубиной. С одной стороны, события расставлены так, что напряжение в спектакле включается сразу и непрерывно нарастает. С другой стороны, все основные линии сохранены; выделены линии, не бросающиеся в глаза (например, Алеша Карамазов и Лиза Хохлакова - не часто сценаристы "Братьев" используют эту линию, но для понимания Алексея и общей темы "сладострастия", разлитой в романе, она чрезвычайно важна); в ключевых точках оказываются нужные фразы (например, первая половина спектакля заканчивается поучениями старца Зосимы, звучащими в устах скорбящего Алешей, и фразой "каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле") - и по ходу действия все более удивляешься, как грамотно и умно прочитан Достоевский.
Работа режиссера в этот раз почти незаметна: мизансцены строятся как бы сами собой, большая сцена кажется ненужной, действие - как и положено у Достоевского - развивается более в диалогах, чем в движении персонажей. Но время от времени незаметная режиссура вдруг выходит на первый план и поражает тонкостью и ненавязчивостью. Например, в тот момент, когда Дмитрий просит Алешу пойти к Катерине Ивановне, а она тут как тут - отвечает на все его слова неизменным "Ich liebe dich". Или, когда Алеша вдруг начинает душить сидящую в коляске Лизу. Или, когда в оставленную Лизой коляску пересаживается Смердяков - символом душевного калеки. Эпизодические персонажи переданы одному перевоплощающемуся актеру, но когда вместо жандармов за Митей приходит Федор Павлович в погребальном костюме и с сомкнутыми пальцами рук - это производит сильное впечатление (и классно, что эта метафора дальше не развита - любое ее развитие опошлило бы идею). Декорация тоже хороша своим символическим минимализмом: свисающие с потолка металлические трубы - это и русский лес, и звездное небо над головой, и колокола, и многое другое.
Игра актеров, как всегда в театре Талия, великолепна. Очень хороши все трое братьев: Дмитрий (Бернд Граверт) - взбалмошен, порывист и пьян полнотой жизни; красивый Иван (Йенс Харцер) очень умен и зациклен на себе, даже когда рассказывает о детских страданиях (не знаю артиста в сегодняшнем Петербурге, способном около получаса держать внимание зала монологом о "слезинке ребенка" и Великом инквизиторе); Алексей (Александер Симон) очень сдержан и весь в себе, но кипит изнутри. Очень реалистичен и симпатично-отталкивающ Федор Павлович (Бургхарт Клаусснер) - и совершенно иной он же в виде трупа (некоей метафоры Божьего суда). Совершенно без пошлости развратна и сладострастна Грушенька (Патриция Циолковска), гордо эротична Катерина Ивановна (Алиция Аумюллер).
Но главное в этом спектакле какая-то внутренняя энергетическая нить. Она захватывает все сильнее, и к финалу (совершенно не заметив величины спектакля) проникаешься глубоким гуманистическим чувством и ощущением жизненной мистерии одновременно. Достоевский как бы входит внутрь сознания и спектакль продолжается после финала, который внезапно обрывает действие на максимальном напряжении.
Радует, что Петербург постепенно проникается Персевалем (впервые на спектакле этого режиссера сверх-аншлаг - посмотрим, что будет дальше). Этот растущий интерес притеатральных масс и горячая любовь интеллектуалов - свидетельство живой души широкого петербургского зрителя.
karamasow-®smailovic08
Алеша душит Лизу Хохлакову - редкий отход от Достоевского
karamasow-®smailovic04
Иван и Смердяков
Фото предоставлены театром Балтийский дом и театром Талия

"Вишневый сад" Люка Персеваля

17 октября
Фестиваль "Балтийский дом"
Thalia Theater (Hamburg)

В который раз немецкие театры демонстрируют высочайший профессиональный уровень, который в наших театрах нам уже давно и не снился, - органичный ансамбль режиссерского замысла и актерских работ.
Переложение чеховской пьесы в современность выполнено тонко и точно. Лопахин становится крутым бизнесменом с постоянно звонящим мобильником (говорит он - европейская деталь - примитивными фразами, но на разных языках), лакей Яша ходит в обтягивающих штанах и женских туфлях на каблуке, вобрав лучшие, на его взгляд, достижения Парижа. Эти, казалось бы, очевидные повороты (можно только предполагать, какой пошлятиной отозвались бы они у Фокина или Бутусова, ибо многочисленные фокины-бутусовы этим разработку идеи спектакля и завершили бы) уравновешены другими, намного менее очевидными: Раневская сильно старше своих лет и ведет себя местами как воспитанная европейская старушка, местами же молодится; Гаев и Фирс как бы поменялись возрастом - и в какой-то мере ролями, Симеонов-Пищик и Епиходов стали одним собирательным персонажем, обозначенным как "бухгалтер". Фирс вообще превращен в мерцающего, полусимволического героя - олицетворение судьбы: во время танцевальных сцен он трансформируется в любовника Раневской, а весь спектакль проходит под его мерный обратный отсчет времени. Все это вполне по-чеховски: интерпретация Персеваля строится не на желании отделаться от исходного текста, а на внимательном прочтении, понимании и развитии пьесы более чем вековой давности.
Из текста "Вишневого сада" Персеваль делает что-то вроде конспекта (спектакль идет без антракта чуть более полутора часов), но и этот прием вполне в чеховском духе: лаконизм - признак блестящего стиля. Герои частью произносят кусочки чеховского текста (они, как правило, по несколько раз повторяются, создавая ощущение навязчивого состояния и одновременно конспекта судьбы), частью произносят новые, специально написанные фразы. Никакого шва между Чеховым и сценаристом не видно: столь классно соблюден чеховский стиль.
Kirsch-6876
Постановка, с одной стороны, весьма лаконична, с другой - насыщенна смыслами. На авансцене в ряд сидят все герои, иногда они встают, двигаются и общаются, но большей частью сидят. Максимум общения происходит между соседями - через скупые жесты и движения. Специфика чеховского диалога, когда никто никого не слышит и каждый говорит о своем, показана целой серией приемов: общим гомерическим смехом, одновременным говором всех героев, однажды даже прямо - конфликтным диалогом Лопахина и Пети Трофимова. К этому добавляются и приемы пост-чеховские: намеком на "новую волну" и пошедшее от нее кино даны самопрезентации героев, они кратко рассказывают о себе. Части спектакля отделены друг от друга танцами (сделанными суперпрофессионально; не знаю ни одного русского театра, в котором драматические актеры умеют так танцевать), когда сцена вдруг обретает объем: герои уходят вглубь, переходя из быта в бытие.
Vishnevyi sad new
Блестящие актеры демонстрируют, во-первых, отлаженное взаимодействие с режиссером, во-вторых, настоящий актерский ансамбль, в-третьих, выдающееся индивидуальное актерское мастертво. Если в режиссуре все тонко и намеком, то и актеры играют тонко и намеком. Роли Гаева, "бухгалтера", Вари сродни типажам, однако исполняющие их актеры в каждый момент действия разные. Типажность изживается тонкой внутренней игрой (которая в былые времена считалась присущей именно русскому театру - увы!). Трудно выделить кого-то одного. Ярче всех оказывается Лопахин (но это роль у него такая, выигрышная) и Раневская (но она вроде бы главный персонаж, даже сидит немного поодаль, не в общем ряду). У Персеваля, как и задумано у Чехова, нет второстепенных действующих лиц: все персонажи по-своему главные.
И в довершение профессионализма - живой звук, насколько можно назвать живым звук синтезатора. Играют и танцуют не под фонограмму, это придает спектаклю дополнительный шарм.
Показательно, как органично вписываются в ткань спектакля радикальные решения. Финал у Персеваля отнюдь не забытый Фирс. Это почти как выбросить из Гамлета "Быть или не быть" (как по одной из версий собирался сделать Мейерхольд). Однако, борясь с заезженностью "Вишневого сада", режиссер режет сюжет так, что мы не замечаем. Вот это и есть образец уважения к классикам.

Фотографии Армина Смайловича (Armin Smailovic) предоставлены Театром-фестивалем "Балтийский дом"