Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Сондра Радвановски в программе из опер Доницетти


7 декабря

Лирическая опера Чикаго


Начинаю рассказывать о культурной программе декабрьского Чикаго. Не самый лучший подбор музыкальных событий, но кое-что послушать и посмотреть можно. 

Первым номером идет программа, подготовленная большой оперной знаменитостью и уроженкой штата Иллинойс Сондрой Радвановски. Вечер в Лирической опере Чикаго (дается как отдельный спектакль много раз) назывался «Три королевы» и состоял из финалов трех опер Гаэтано Доницетти: «Анна Болейн», «Мария Стюарт» и «Роберто Деверё». По сути, это бенефис дивы, ибо тенор и баритон лишь слегка помогают ей — главное внимание достается оркестру, играющему три увертюры, очень неплохому хору и, собственно, солистке.  

Об этом знаменитом американском сопрано я составил представление еще во время ее приездов в Россию. Но поскольку там каждый раз организаторы гастролей что-то делали не так (то оркестр, то золотуха), решил послушать ее, так сказать, на домашней арене. Оказалось, что в Америке она поет так же, как и в России. 

Collapse )

Сайгон

19 октября 

Компания Les Hommes Approximatifs (Валанс, Франция / Хошимин, Вьетнам) на Новой сцене Александринского театра

Театральная олимпиада


Сегодняшний европейский театр любит спектакли-покаяния за колониальное прошлое. Однако спектакль Каролин Нгуен не совсем об этом. Скорее он рассказывает о трагедии крушения империй в целом, когда плохо становится всем — не только колонизаторам и колониалистам, но и тем колонизированным, кто сросся с богатой культурой колонизаторов и не мыслит ее вне себя. 

Перед нами разворачиваются судьбы вьетнамцев, вынужденных в 1956 году покинуть родину и перебраться во Францию. Колониальное мышление пульсирует в подтексте, но главное не оно. Главное — разорванные родственные связи, растоптанная политикой любовь (юноше пришлось бежать в Париж, поскольку он работал на французов, а девушка остается в Сайгоне и умирает от тоски), одиночество на чужбине и много раз описанная ностальгия. Вот тут тема пьесы неожиданно оказывается похожей на тематику эмиграции русской — хотя никто из сидящих в зале таких эмоций не испытал, зрители знают об эмигрантской ностальгии лишь понаслышке, а играющие на сцене французы-вьетнамцы, так же, как и режиссер спектакля, все это испытали на себе. Почти до слез доводит сцена, когда пожилой эмигрант, на две недели приехавший в Хошимин, говорит с молодежью. И никто не понимает его. 

Collapse )

Смерть в Венеции /Kindertotenlieder

17 ноября
Театр Шаубюне (Берлин) на сцене Молодежного театра на Фонтанке
Зимний театральный фестиваль
Реж. Томас Остермайер

Театр "Шаубюне" бывал в Петербурге уже несколько раз на разных театральных фестивалях и заработал очень высокую репутацию. Однако это, если не ошибаюсь, первый раз, когда Шаубюне приезжает со спектаклем своего многолетнего художественного руководителя Томаса Остермайера.
Остермайер оказался большим экспериментатором. "Смерть в Венеции" Томаса Манна он пытается переосмыслить - как и положено человеку эпохи постмодерна и деконструкции - в свете всех интерпретаций 20 века. Во-первых, в свете Лукино Висконти (оттуда приходит облик Тадзио, вплоть до костюмчика); во-вторых, в свете Густава Малера, чья пятая симфония с легкой руки Висконти стала музыкальной иллюстрацией "Смерти в Венеции" (отсюда приходит само совмещение Манна и Малера в списке авторов); в-третьих, история балетных постановок - например, одноименный балет Джона Ноймайера (отсюда балетный финал - в духе современного балета). При этом, как и положено деконструктивисту, привычные ассоциации Остермайер погружает в совершенно непривычный контекст. Текст Малера прерывается текстом Платона "Федр, или О Красоте" - эту текстовую интервенцию внезапно совершает рассказчик, выступая в роли режиссера спектакля (все артисты при этом изображают смущение). Дочитав Платона, рассказчик говорит "Снова начинаем с песни", и прерванный текст Манна/Малера продолжается. Из Малера взята не та музыка, что ожидается, - не 4 часть пятой симфонии, которая бесконечно звучит в фильме Висконти, а "Песни об умерших детях". Поет их Густав фон Ашенбах - превращаясь из старого писателя в потерявшего голос певца (этот поворот уже привычен в трактовках "Смерти в Венеции": у Ноймайера Ашенбах, естественно, великий хореограф). При этом совершается и серьезный семантический поворот, меняется сама расстановка: ведь по сюжету Манна умирает старик, а не ребенок. Слова песен - о пути в дальний мир, об играющих перед домом тенях и пр. - существенно влияют на сюжет: Тадзио и Ашенбах взаимозаменяемы, это воплощения одной единой души. В начале спектакля рассказчик делает акцент на мысль Ашенбаха о мальчике: «Он слабый и болезненный, — верно, не доживёт до старости».
Тут мы сталкиваемся еще с одним деконструктивистским приемом. Опираясь на сон Ашенбаха о демонической оргии, Остермайер многократно усиливает мотив - и вводит очень близкие ему (судя по списку его постановок, среди которых и "Синяя птица", и "Нора", и "Незнакомка" Блока, омаж Мейерхольду) темы начала двадцатого века. После быстрой и внезапной смерти Ашенбаха (похоже, что от сердца, а не от азиатской холеры) следует эффектный финал: сестры Тадзио показывают оргиастический танец на фоне листов сожженной бумаги, которые падают на сцену (в процессе оргии лакеи проходят через сцену с дезинфекцией, сметая мертвые листы бумаги), потом выходит переодевшийся в современный свободный костюм Ашенбах и поет несколько еще неспетых в спектакле песен Малера.
Одним словом, спектакль очень умный и сложный. Спектакль откровенно филологический: особенно интересна сцена в середине спектакля, когда звучит текст Манна, его слушает и семья Тадзио, сидящая за обеденным столом справа, и Ашенбах, обедающий за столом слева. Ведут они себя похоже на то, что написано. Но делают совершенно не то. Нам читают про то, как Ашенбах пытается подойти к Тадзио. А они сидят за разными столами и делают вид, что не смотрят друг на друга. Вот эта поэтика несделанного и несовершенного (в принципе, вполне манновская идея) и становится стержнем спектакля. Йозеф Бирбихлер, играющий Ашенбаха, почти ничего не говорит. Вся роль в изменяющихся выражениях лица. И это очено круто.
Не скажу, что мне очень понравилось. Театр, прости господи, должен быть чуточку глуповат - как у Питера Брука. Но следить за мыслью режиссера очень интересно. В отличие от доморощенных последователей Мейерхольда, то и дело перемежающих интересные экспресссивные моменты с моментами откровенной глупости, он все время умен и глубоко образован. Это, по меньшей мере, вызывает уважение.

И последнее. Вчера Остермайер, продолжая темы Додина, произнес вступительную речь в поддержку ЛГБТ-сообщества в России. Сегодня эти слова в конце повторил один из актеров. Заявление берлинского театра поддержали аплодисментами. Но удивительно, как часть петербургской публики в кулуарах реагирует на жесты такого рода: "Только об этом в Европе они и могут говорить, других тем у них нет". Как не понять, что для европейцев любое законодательное ущемление любого меньшинства - это практически фашизм. Что Милонов и иже с ним сделали Петербург и Россию европейским посмешищем и нанесли такой удар российскому престижу в мире, какой ни один Шеварнадзе-Козырев нанести не мог. Пожинаем плоды, господа. Дело не в ориентации, дело в международном праве. И очень жаль, что не хотим понять, почему они то и дело заводят этот разговор.
Tod_in_Venedig-30321Tod_in_Venedig-10170Tod_in_Venedig-10996
Фотографии предоставлены пресс-службой театра Шаубюне и Зимнего театрального фестиваля

Кент Нагано и оркестр Петербургской филармонии

30 сентября
Большой зал филармонии

Давно за пульт первого филармонического оркестра не становился приглашенный дирижер из первого ряда мирового дирижерского списка. И в самом деле, Берлинский филармонический или Венский филармонический работают в течение сезона, помимо своего дирижера, главного, еще с десятком дирижеров первого ряда. А наш оркестр этого удовольствия почему-то давно лишен. И главное, лишена удовольствия петербургская публика. 30 сентября эта черная традиция была сломана. За пульт ЗКР встал Кент Нагано - дирижер выдающийся. Такие дирижерские гастроли - каждый раз серьезная проверка и для оркестра и для дирижера. Дирижер работает с серьезными музыкантами, привыкшими играть в другой манере, - и вынужден подстраиваться под них. Оркестр, привыкший к своей манере исполнения, учится играть по-другому. Это момент творческой проверки. Мариинский оркестр, например, ее давно не выдерживает - играет с любым дирижером обычно-неинтересно, как всегда. А вот Первый филармонический проверку прошел на ура, с пониманием приспособившись к непривычной манере Нагано.
7 симфония Брукнера - удачный выбор, ибо Нагано, несмотря на японское происхождение и американское гражданство, давно и плодотворно работает с немецкими оркестрами (в данном случае австрийскую и немецкую традиции можно не различать). Поздне-романтический Брукнер получился у Нагано насыщенно-эмоциональным, но с глубоко скрытой актерской игрой, внутренней, не показушной - наподобие игры в театре но. Темы симфонии были прочерчены, как по линейке, но эта прямолинейность - вкупе с глубинной эмоциональностью - отнюдь не казалась банальной. Напротив, одно усиливало другое, и симфония прозвучала как подлинный триумф духа. Особенно хороши были медленная вторая часть с постепенным нарастанием эмоциональности и яркая третья - быстрая и внезапная, как удар самурайского меча.
Нагано вообще похож на опытного самурая. Его манера дирижировать совмещает благородную сдержанность с кипящей эмоциональностью. С Темиркановым его роднят почти балетные руки - длинные красивые кисти, на взмахи которых одно удовольствие смотреть.
Жаль только, что в программу концерта вошла лишь одна симфония. Впрочем, лучше по-настоящему поработать над одной, чем кое-как представить две. И хочется, чтобы такой концерт не остался уникальным. Филармонический оркестр и петербургский слушатель заслуживают качественного разнообразия. Чтобы как в Берлине и Вене.

Замок герцога Синяя Борода

11 июня
Мариинский театр
Премьера

Как-то даже распробовать не успели Бартока - всего час звучания.
Опера, как показалось, представляет музейный интерес. Поколение Блока бы протащилось от самой символистской задумки. С одной стороны, всем известная сказка Перро, несколько переделанная Белой Балашем - одним словом, метатекстовый сюжет. С другой - повествование о запертых тайниках души, в которых хранится такое, что лучше не открывать никому. Постановка под стать - особенно хорошо начало, чем-то напоминающее "Орфея" Кокто с ритмическим движением по движущейся ленте. Различные скелеты в шкафу, типа множества детей Синей Бороды, у которых с папой очень сложные отношения. Так и ждешь, что кто-нибудь из них спросит: "Папа, зачем ты убил маму?". Гусарский костюм на манекене, который в финале наденет Синяя Борода, то ли превратившись в манекен, то ли окончательно вернувшись в свой мир мертвых. Физиологичное, но в то же время онтологически страшное решение финала.
С другой стороны, музейность постановки - с попадания героев в замок кажется, что Синяя Борода привел молодую жену в музей своего имени - оборачивает все в шутку, стилизацию, манерность.
Интересно, фанерные вздохи есть в партитуре? Или привнесены режиссером?
Уиллард Уайт очень на месте. Не самый сложный вокал компенсируется по-петербургски сдержанной внутренне насыщенной актерской игрой. Елена Жидкова, напротив, движется как-то угловато, падает и меняет настроения как-то совсем ненатурально. Не знаю, дело в замысле режиссера или актерской пустоте певицы. Голос типа Галины Горчаковой, умеющий проорать мощную партию, но без оттенков и гибкости.
Гергиев сегодня сносно. Не мешал.
Широкой публике спектакль будет интересен в лучшем случае как страница энциклопедии. Учитывая, что даже на премьере с импортированными солистами залу было далеко до аншлага, идти это действо, думается, будет не часто. И, скорее, в связке с какой-нибудь еще одноактной оперой. Только подобрать оперу по стилю будет непросто.