Category: мода

Category was added automatically. Read all entries about "мода".

"Мертвые души" в Мариинском

18 марта
Премьера

Всероссийский гламур

 

Интересный круг развития, второй по счету, проходит в нашей культуре социалистический реализм. В конце 1990-х – начале 2000-х воспроизводили культурные смыслы, отсылающие к 1920-1930-м годам. Родченко, Мейерхольд, ЛЕФ. Молодой Шостакович. В те времена Валерий Гергиев поставил в соцреалистической манере «Жизнь за царя» (колхозно-деревенская проза) и «Царскую невесту» (опера про чекистов). Теперь все больше тяготеем к соцреализму времен упадка и загнивания. Теперь Гергиев вместе с режиссером Василием Бархатовым выпустил оперу Родиона Щедрина «Мертвые души» (премьера состоялась в Москве в 1977 году).

Тандем опытного дирижера, вставшего за пульт Маринки в последние советские годы, и молодого режиссера, сделавшего головокружительную карьеру в 2000-е годы, кажется символическим. Гергиев – скорее менеджер, чем дирижер; у него чутье на то, что будет востребовано теми, кто финансирует культуру. Опера под управлением Гергиева, как и само здание Мариинского театра, давно стало символом российского гламура. Бархатов – обычный юноша времен «Дома-2», у которого сильнейшая тяга к гламуру подменила то, что в прежние времена называли поиском смысла жизни. Председатель Союза композиторов РСФСР Родион Щедрин – не менее гламурный персонаж, только из другой эпохи. Обласканный властью, никогда ни с кем не конфликтовавший – ни в жизни, ни в музыке, муж великой балерины. Три поколения российского гламура вышли 18 марта на сцену Мариинки. Продемонстрировав преемственность.

Либретто «Мертвых душ», созданное композитором, гламурно по-советски. Выполнен социальный заказ по переводу литературной классики в серьезную музыку. История Чичикова, интерпретированная как обличение помещичьего класса, завернута в тему народных страданий при царском режиме. До которых сытым москвичам образца 1977 года не было никакого дела: обличение самодержавия в брежневщину стало необходимым орнаментом. Музыка – образец соцреализма. Стилизованные народные песни противостоят пению феодалов, распевающих каждое слово на много нот, так что совершенно непонятно, что они хотят сказать. Когда феодалы напуганы, звучит речитатив-скороговорка, чуть более понятная. Одни и те же фразы повторяются по много раз – но, в отличие, скажем, от прокофьевских в «Игроке» или «Войне и мире», совершенно не запоминаются. И, разумеется, звукоподражание: если Коробочка рассказывает, что у нее сгорел кузнец, в музыке пробегают языки пламени.

Валерий Гергиев любит исполнять такую музыку, она у него хорошо получается. Интерпретировать ее не надо, она интерпретирует сама себя. Забавно, что раньше театры заставляли ставить оперы такого рода; в перестройку они все с треском вылетели из репертуара. Теперь вернулись, но не по указке сверху, а как маркетинговый ход. Причем дело не в сборах: после премьерного почти-аншлага «Мертвые души» будут идти при пустом зале. Дело в пиаре, дело в гастрольной политике, дело, наконец, в желании художественного руководителя-директора впервые сыграть все произведения композитора-классика. Любого. Если гламур семидесятых повторял зады соцреализма, паразитируя на достижениях прошлых лет, то гламур девяностых паразитирует на ушедшей советской культуре, апеллируя как к отечественной ностальгии, так и к любопытству иностранцев.

Постановка Бархатова, на первый взгляд, грандиозна. Огромная бричка катается по сцене туда-сюда. Костюмы первой же картины сопрягают век девятнадцатый, век двадцатый и наше время. Видеоряд показывает сегодняшнюю нищую Россию, тянущуюся за окном поезда. Однако вскоре проясняется, что все это – чистой воды гламур, не более того. Использование клише, игра на эффектах, а в целом – обнажение того душевного мира, которым живет успешная молодежь. Картины России даны из окна поезда «Петербург – Москва» (время от времени виден то низкий белый заборчик, еще недавно стоявший вдоль всей этой линии, то высокий – сеткой – забор, поставленный недавно). Стих «Россия, нищая Россия» посещает всех без исключения столичных жителей, глядящих на свою страну из окон «Сапсанов». Недавно этим путем стал кататься и Василий Бархатов – вот вам и видеоряд. Типажи героев сформированы сегодняшним представлением о жизни. Чичиков полубандит – полууважаемый человек, Манилов живет на пасеке и угощает медом (самое банальное решение во всем спектакле: реализация метафоры «медовые речи»), Коробочка – глава швейной мастерской, почти Вера Павловна (причем крепостные девушки у нее одеты в какие-то узбекские халаты – по происхождению хлопка, что ли?), Собакевич – советский руководитель, зачитывающий с трибуны речь, Ноздрев – гламурный кутила, а Плюшкин – старушка с тележкой на колесах. Все это устойчивые образы, вытащенные из сознания человека эпохи современного Москвошвея. Пасека и мелкий бизнес Коробочки – это смешно, что на этом заработаешь. Старушки с тележками задолбали, как написано ВКонтакте. Советские руководители, толкающие речи с трибун, смешны своей прямолинейностью. Лучше всего и сочнее всего выходит у Бархатова кутила Ноздрев. Он ходит с бутылкой водки в руке, стол у него заставлен закуской, вокруг голые девки (одна из них отыскивает трусы прямо на залитом водкой столе). Сам он веселый, эксцентричный, способен на прикольные поступки – соседнего помещика розгами высечь, Чичикова из охотничьего ружья готовится пристрелить. Клевый мужик, с таким не заскучаешь! Чичиков чем-то напоминает загадочного человека из спецслужб, особенно когда надевает плащ и кепку, он серьезный и опасный. А вот Ноздрев душа-человек, нравится Бархатову. Режиссеру, видать, тоже хочется не просыхать и девок красивых побольше, только пока еще не заработал на совсем красивую жизнь.

Для оживления прямолинейного шедевра Гоголя-Щедрина Бархатов вводит еще и мистику. Дело модное. На пасеке Манилова при разговоре о «Мертвых душах» все время падает с вешалки костюм, остальные костюмы оживают. У Коробочки девушки в узбекских халатах шьют белые тапочки. Они тоже падают на пол, стоит лишь Чичикову заговорить о мертвых душах. У Собакевича мертвые души вылезают из ящиков картотеки, напоминающих ящики морга – такое прикольное сложилось у поколения Бархатова представление о сталинском терроре. Но потом режиссерские идеи иссякают, и голливудская мертвечинка пропадает. Не мудрено, что при этом многогранном либретто-музыкально-постановочном гламуре лучше всего в спектакле вышел разговор дамы приятной во всех отношениях и дамы просто приятной.

В этом спектакле есть все, кроме Гоголя. Советская власть любила выхолащивать классику, внедряя в текст свою идеологическую интерпретацию – в зависимости от задач момента. Опера Щедрина оскопляет «Мертвые души» и идеологически-окрашенным либретто, и умеренно-банальной музыкой. Постановка Бархатова и того больше – делает из сюжета Гоголя то, что Гоголь больше всего в жизни ненавидел – пошлость. Весь наш гламур – да ведь в этом Чичиков и есть! Современники Гоголя увидели в героях «Мертвых душ» самих себя. Когда же мы себя увидим? Не бабку с тележкой, которая мешает нам жить, не огламуренного «серьезного человека», от которого стоит держаться подальше, не надоевшего до чертиков коммуниста – а себя? А пока, перифразируя Гоголя, гламур на гламуре сидит и гламуром погоняет…